Она шла по обледеневшей улице, засунув руки в карманы...
Холодно... Хоть по всем источникам информации и твердят, что на самом деле оттепель
- скажите это замерзшим конечностям! Все вранье... А самое страшное - что холодно
в душе... Пустой дом, пустая постель... Он больше никогда не вернется. Ну и
пусть... она избавится от этого чувства боли и одиночества... Скоро... Очень
скоро, как было десятки раз на протяжении последних десяти лет.
Она наподдала ногой никому не мешавшую несчастную
пустую банку из-под пива, немного разрядив нервы. Странно... раньше
она никогда не позволяла себе даже мелких хулиганств, а теперь - вот...
Так то было раньше - возразила она той себе, которая еще пыталась,
правда, безуспешно пока, образумить, вернуть в колею, заставить вернуться
домой... Та часть ее, которая доминировала в данный момент, заставляла
безвольное тело послушно переставлять ноги по тротуару, по промозглому
зимнему вечеру, бесцеремонно выгоняла из головы все мысли, хоть какое-то
отношение имевшие к теплу и покою. Не время еще, твердила она себе...
Еще не время...
- Не время для чего? - спрашивала та часть, которая
была задвинута на задворки мозга, - холодно, сыро, пора в уют и спокойное...
- ...одиночество, - заканчивала другая. - Что там?
Ничего. Ничего того, чего не было бы раньше. А сегдня такой день -
должно что-то быть...
- Ты оптимистка отвечала ей первая... Все будет
как всегда. ничего нет, ничего не было, ничего не будет. Это закон
жизни. Се ля ви - иногда говорят французы и в данном случае они безусловно
правы.
- Ну... людям свойственно ошибаться - возражала
вторая - сегодня может случиться все что угодно, такое день...
Так, тихо перепираясь сама с собой она передвигалась
в грустном пространстве, не видя ничего вокруг и не слыша ничего,
кроме шума машин, неназойливым гулом проносящегося мимо... Се ля ви...
Се ля ви... - в такт шагам повторяла она про себя - Се ля ви...
Она заметила его, когда переходила дорогу - маленькое замерзшее
существо около окошка из подвала, свернувшееся калачиком на чьей-то ненужной,
но заботливо подложенной под тщедушное тельце тряпке. Остановилась. Подошла
поближе - существо не пошевелилось - видимо эта была уже не первая пара больших
ног, подходившая, а потом уходившая обратно туда, к другим таким же ногам, бегущим,
спешащим куда-то к своим делам, своим существам, возможно тоже голодным... Хотя
вряд ли у кого-нибудь из них так сжимает внутри от холода и голода... Вряд ли
кто-нибудь из них бывает так рад случайно брошенной корочке от хлеба, шкурке
от колбасы, огрызку яблока, чудом найденной в помойке никем не вылизанной консервной
банке из-под шпрот... А когда бывает холодно так, что кажется, что хвост сейчас
отвалится, никто из них, наверное, не чувствовал... Когда подушечки лап прилипают
к обледеневшему асфальту, а чувствительный кончик носа не согреть даже под мышкой,
там, где самая длинная шерсть... Сейчас еще ничего - из дырочки в стене под
боком дует теплым воздухом, если не очень ворочаться, то вполне сносно... Правда
очень хочется почесать задней лапой ссадину на боку, полученную в честном бою
за это место, но лучше не надо... Все тепло, заботливо собранное шерстью на
пузике, боках и хвосте под собой улетучится, грейся потом неизвестно как...
***
Но эта пара ног не прошла мимо. Почему-то она
задержалась, и он почувствовал ее запах - теплый, вкусный, уютный...
От удовольствия он закрыл глаза и только про себя молился: "Не
уходи, не уходи... не уходи быстро..." Ее прикосновение он почувствовал
раньше, чем кончики ее изящных пальцев коснулись шерсти. От нее не
пахло ни любопытством, ни злобой - о, он хорошо знал этот запах, и
мог его отличить среди сотен других, хотя искренне не понимал, почему
его безобидное существование может так сильно мешать кому-то жить.
Но здесь было другое. Совсем другое. Пахло сочувствием и почему-то
ему показалось, что та, которой принадлежали эти ноги, в каком-то
роде была в одной с ним шкуре: тот же холод и одиночество, которыми
веяло за версту. Придя к этому выводу, он решил открыть глаза. Ему
было все равно, как она выглядела, он уже знал, что даже если она
развернется и уйдет, воспоминание о ее присутствии согреет его на
еще пару суток, а если повезет - то и на трое... Как тот, кто поделился
тряпкой - от него тоже веяло одиночеством, но еще был запах страха,
такой липкий, что если бы не холод - тряпка так и осталась бы бессмысленной
невостребованной жертвой чужого сострадания...
Она наклонилась и протянула руку к его спутанной шерсти. Его
глаза были закрыты, и она забеспокоилась - жив ли он, но как только она почувствовала
тепло под мокрой шкурой, глаза открылись. Подобные темные глазки могли принадлежать
любому животному мира, но в этих было столько боли, что она поежилась - на какое-то
мгновение ей показалось, что она заглянула в собственную душу: глубокую, пустую
и неприкаянную.
В сумке лежал несъеденный за обедом бутерброд с
колбасой, и она торопливо разворачивала пакет, зная, что нашла, наконец,
того, кто обрадуется этой небольшой заначке. Ежедневное утреннее приготовление
бутербродов на завтрак входило в некий ритуал, позволявший ей не выпасть
из колеи жизни при любых обстоятельствах. И хотя аппетит был редким
гостем в ее желудке, а бутерброды выбрасывались с той же методичностью
вечером, с которой приготовлялись утром, день ото дня ничего не менялось
- ни бутерброды, ни аппетит. В любом случае, своей цели они служили:
на вопрос матери о том, есть ли что поесть - она совершенно честно
ссылалась на этот бутерброд, после чего благополучно о нем забывала.
В его чуткий нос ударила волна восхитительного запаха.
Обостренное обоняние сыграло с ним злую шутку: настроенное на поиск
замерзших и затхлых остатков чьих-нибудь трапез, сейчас оно било по
нервам и, казалось, прыгало по всем внутренностям, вопя: "Еда!
ЕДА! Настоящая... Мясо..." Хвост вяло шевельнулся - он не выпрашивал
еду, он просто хотел выразить признательность за этот кусочек ароматного
счастья...
Достав бутерброд из пакета, она отметила про себя,
что колбаса чуток заветрилась - но логика подсказывала, что тому,
кто лежал у ее ног, было абсолютно все равно. Ему так хотелось повилять
хвостом, но было видно, что сил осталось не так много, а трогательное
помахивание вкупе с выразительным взглядом серых глаз говорило ей,
что медлить не стоит. Аккуратно достав колбасу, она положила ее на
землю около его носа.
Он не мог поверить своему счастью: вот оно, так
вкусно пахнущее, лежит тут, и просится к нему в рот. Ему даже захотелось
немного растянуть этот момент, ведь, проглотив в мгновение ока эту
вкусность, он еще долго будет вспоминать именно эту минуту и наслаждение
ее запахом...
Увлеченные собственными мыслями ни один из них не заметил
ворону, которая тоже внимательно следила за путем кусочка колбасы из сумки странной
женщины на землю перед носом существа, которое выглядит существенно лучше, чем
себя чувствует. Ворона тоже очень хотела есть - воробьи утащили последнюю корку
из-под помойки, которую она приглядела, еще когда та толстая тетка в грязном
переднике вываливала из большой отвратительно вкусно пахнущей коробки сокровища
на ужин ей и ее товаркам. Но важное обстоятельство не дало ей сразу же съесть
ту корку: она знала, что на пути к помойке ей придется перелететь через двор,
через который лететь не следует. В одном из окон на первом этаже иногда показывался
мужик с большой палкой - и когда кто-то из ворон летел через двор, мужик доставал
палку, с едва слышным щелчком закрывал один глаз, и в теле ворон появлялись
раны, которые кровоточили, а потом и убивали их. Никто не мог понять, что происходит,
выдвигались версии, что опасной была только палка, которую мужик держал в руке.
Однако, поскольку связать мужика с вороньими бедами все же удалось однозначно,
добропорядочные вороны предпочитали облетать этот двор стороной, дабы не повторить
судьбу своих подруг. Злополучная помойка находилась как раз на краю этого страшного
места.
Жизнь дороже корки, рассудила ворона и полетела кружным путем.
Но, как и предполагалось, корку уволокли воробьи, она была совсем мягкой, и
эти хулиганы растащили ее по кусочкам.
Ворона была зла и голодна. И вот бог ей послал эту
глупую женщину, раскидывающую колбасу, и это глупое животное, которое
вместо того, чтобы хватать то, что идет к нему в пасть, сидит и нюхает,
потеряв остатки разума. Собравшись с духом, ворона рванула к куску
колбасы. Она знала, что рискует, но рассчитывала на быстроту реакции
и неожиданность нападения.
Камнем ворона упала на кусок колбасы и быстро рванулась в
сторону. В последний момент он почувствовал что-то неладное, но его ослабленных
голодом сил хватило только на то, чтобы щелкнуть зубами в миллиметре от хвоста
воровки. Слезы выступили у него на глазах, и он не удержался от того, чтобы
тихо заскулить от обиды.
Она поняла, что произошло, только когда пучок черных
перьев пролетел в полуметре от нее, а кусок выложенной колбасы исчез.
Жалобное поскуливание она услышала уже позже. А когда поглядела на
того, кому колбаса предназначалась изначально, улыбнулась. Улыбнувшись,
рассмеялась впервые за многие недели - ведь все оказалось так просто!..
Она стояла и смеялась, а он от удивления даже забыл
про ворону. Над кем она смеется? Над вороной? Или... над ним и его
ротозейством?.. От обиды он отвернулся и засунул нос под лапу. Не
нужна ему эта колбаса несчастная. Пусть подавится и ворона, и эта..
даже если у нее есть еще - он не будет есть, в конце концов, у него
тоже есть гордость!
И только когда он почувствовал ее руки на своих
боках, а потом земля начала уходить у него из-под лап, а его ошарашенная
морда начала приближаться к ее все еще улыбающемуся лицу, он понял
- что-то происходит...
Она не проследила путь, которым эта мысль пришла ей в голову.
Эта родственная душа, лежащая на грязной подстилке около окошка вентиляции достойна
большего - и все сомнения, которые могли бы теоретически у нее возникнуть, отпали
в зародыше. В конце концов, она ждала чуда от сегодняшнего дня? Она это "чудо"
получила.
Удобно устроившись у нее на руках, он с высоты верхней ступеньки
лестницы в гастроном (самая большая высота, на которую ему довелось подниматься
в жизни) обозревал окружающее пространство. Теперь он видел не только ноги,
но и руки, и лица, и спины, и шляпы. В основном лица, которые попадались ему
на встречу, выражали крайнюю озабоченность собственными мыслями - и попалось
лишь несколько пар из людей противоположного пола, лица которых выражали озабоченность
мыслями друг друга. Иногда взгляды падали на его хозяйку - он для себя уже решил,
что позволит ей стать своей хозяйкой - и тогда лица начинали выражать недоумение.
Он не хотел задаваться вопросами - почему всех так удивляет его положение на
ее руках, так же, как не хотел когда-то задаваться вопросами о злобном запахе
видевших его других людях...
Она несла хрупкий комочек шерсти, крепко прижав к своему светлому
пальто и чувствовала, как под рукой бьется его сердечко. Наверное, он нервничает
так же, как и я - пришла ей в голову мысль. Ведь он не знает, куда я его несу...
Откуда ей было знать, что у того, кто сейчас лежал на ее руках, нюх на опасность,
исходящую от людей был развит даже больше, чем на еду?..
Дома она поставила его сразу в ванную. Он недоуменно на нее
посмотрел - такое большое белое пространство с бортиками, пахнущее вкусными
цветами не внушало опасения, да и в дурных намерениях он никого не подозревал,
но интерес к собственной судьбе пропал еще не окончательно. Когда потекла вода,
паника охватила его - она решила его утопить! Прижавшись к краю ванны, он дрожал,
но вода текла где-то далеко и от нее шло тепло, как от вентиляционного окошка.
Через некоторое время он понял, что воды не прибавляется, и с любопытством подошел
выяснить, куда же она девается. Около дальней стенки белого пространства с запахом
цветов была дырочка, куда утекала вся вода. Интересно, зачем же она тут тогда
течет?...
Она наблюдала за сменой настроения своего питомца
- и как он испугался воды, и как заинтересовался. Она решила во что
бы то ни стало не разрушать того хрупкого доверия, которое между ними
возникло, и ни в коем случае не пугать.
Когда он привык к течению воды и уже не боялся,
он потрогал струю лапой. Она была слабенькая и совсем не страшная,
а очень приятная, теплая... Он подставил один замерзший бок, потом
другой, и вот уже не заметил, как был весь мокрый, но ему не было
холодно: наоборот, теплое, неведанное доселе чувство разливалось по
его тельцу, пробираясь в кончики лап и ушей. Хозяйка достала какую-то
бутылочку, вылила на руку что-то пахучее, а потом этим чем-то начала
гладить спину. Это было ужасно приятно - он даже зажмурился от удовольствия,
но когда он открыл глаза, что-то белое и щипучее туда попыталось влезть.
Он заскулил и попытался сбежать, но края ванной были высокие и скользкие,
влезть по ним не удавалось, его уже накрывала паника, когда услышал
ее голос. Слов он не понимал, но мягкий тягучий тембр почему-то успокаивал...
- Ну не бойся, не бойся, малыш. Я не причиню тебе
зла...
Его полили водой, подняли на руках, вытерли чем-то
шершавым и пахнущим чистотой - сил сопротивляться уже совсем не осталось,
он только жалобно скулил.
Правда, про страх было забыто, как только его поставили
на пол. Чисто, сухо и тепло - рапортовали его рецепторы, и было совершенно
непонятно, как это так бывает. Он уже подумал, что умер и попал, как
все собаки, в рай, но бок саднил по-прежнему - а значит, он еще был
жив.
А потом... потом было Щастье - самое что ни на есть
собачье Щастье - большая миска с теплой кашей и восхитительными кусочками
сырого мяска без жира и косточек... К окончанию трапезы он уже был
готов загрызть любого, кто причинит вред этому собачьему ангелу -
и любому, кто вознамерится выгнать его из теплой чистой норы с высокой
крышей. Побродив по норе, он облюбовал себе местечкой под елкой, потому
что ветки висели низко и создавали некое подобие убежища. Не потому
что он боялся - его недремлющее чутье на этот раз было уверено: здесь
он в полной безопасности, - а скорее по привычке чувствовать нечто
надежное за спиной. Через мгновение он уже спал...
Она смотрела на "подарочек" под елкой
и улыбалась - надо же было откопать такое смешное создание... Отмытое
и накормленное, оно оказалось светло-солнечного цвета с шелковистой
шерсткой, явно беспородное, но очень симпатичное. Ну разве, разве
это не чудо?.. Она больше не будет одинока...
